Главная страница > О компании > наши ориентиры > литература
Арсенал
20 ноября 2008 г.
Базовые стратегии. Специфика построения и реализации в 2008 г.
28-30 марта
Позитивные сценарии переговоров
Контакты | Карта сайта 




в настоящем
в будущем
истоки Арсенала
наши ориентиры
аллея Звезд
фотоархив
анкета
наши вакансии
люди





Наши ориентиры

музыка
литература
лучшие менеджеры
кино
архитектура
живопись
пиво
Ричард Бах. «Иллюзии» (отрывок)

Была середина лета, когда случай свел меня с Дональдом Шимодой. За четыре года полетов мне ни разу не встретился ни один пилот, который делал бы то же, что я: летал из города в город на стареньком биплане и катал пассажиров — по три доллара за десять минут полета. Но однажды к северу от Ферриса, штат Иллинойс, я взглянул вниз из открытой кабины своего Флита, и, поверите ли, обнаружил, что там стоит старый Трэвэл Эйр-4000, бело-зеленый на изумрудно-зеленом огороженном поле.

Жизнь у меня свободная, но иногда она становится одинокой. Я увидел биплан, несколько минут подумал и решил, что в том не будет гре-ха, если я загляну к нему. Убрав газ до малых оборотов, с помощью руля направления со сколь-жением, мы — я и Флит — стали снижаться. Не громко и ласково затянул мотор свое медлен-ное «пок-пок», замедляя вращение пропеллера. Я сдвинул защитные очки на лоб, чтобы лучше видеть, куда приземлиться. Зеленые джунгли колосьев со свистом проносились подо мной, мелькнул забор, а затем, насколько я мог видеть, недавно скошенное поле. Я вывел руль направ-ления из скольжения, сделал небольшой круг над землей, трава била по шинам, затем тихо зашур-шала земля под колесами — замедление, замед-ление, и, наконец, быстрые выхлопы двигателя, и машина остановилась рядом сдругим самолетом. Я выключил двигатель. Послышалось тихое «клак-клак», и наступила полная тишина июльского дня.

Пилот Трэвэл Эйр сидел на траве, прислонясь спиной к левому колесу своего самолета, и наблюдал за мной. Я бы лично не был таким невозмутимым и не сидел бы так, наблюдая, как другой приземлился рядом со мной в десяти ярдах. Я кивнул ему. Он мне понравился, сам не знаю почему.

— Ты выглядишь одиноким,- сказал я ему.

— Ты тоже.

— Не хочу мешать тебе. Если я лишний, полечу дальше,

— Нет, я ждал тебя.

Я улыбнулся на это: — Прости, что опоздал.

— Ничего.

Я снял шлем и очки, вылез из кабины и спустился на землю. После пары-другой часов в воздухе это всегда приятно.

— Надеюсь, ты не откажешься от ветчины и сыра,- сказал он,- ветчина, сыр, а может и муравей.- Никаких рукопожатий, никакого знакомства.

Он не был крупным. Волосы до плеч чернее, чем резина на колесе, к которому он прислонился. Глаза темные, как у сокола. Хорошо, когда такие глаза у друга, но у незнакомого человека они заставляли чувствовать себя очень неуютно. Он вполне мог быть мастером каратэ, направляющимся в одно из «своих крутых выступлений.

Я взял у него сэндвич и термосный стаканчик.

— Ты кто?- спросил я.- За годы, что я бродяжничаю в самолете, ни разу не видел ни одного такого же бродяги, как я.

— Да я ни на что особенно не гожусь,- сказал он вполне весело.- Немножко механик, сварщик, чуток халтурил с гусеничными машинами Кэтц. Проблема в том, что когда я ни задерживаюсь на одном месте чуть дольше, чем нужно, то попадаю в переделки. Поэтому я сделал самолет — и вот бродяжничаю.

— Что за гусеничные машины?- Я с детства бредил дизельными тракторами.

— Д-8, Д-9. Но это было совсем недолго, в Огайо.

— Д-9! Такие большие, с дом! С двойным приводом, они что, правда, могут сдвинуть гору?

— Есть гораздо лучшие способы двигать горы,- сказал он с улыбкой, которая длилась не более доли секунды.

На минуту я прислонился к нижнему крылу его самолета и смотрел на него. Игра света… на него трудно было смотреть вблизи. Как если бы его голова была окружена светом, создания слабый светящийся серебристый фон.

— Что-нибудь не так?- спросил он.

— В какие такие переделки ты попадал?

— О, ничего особенного. Просто сейчас мне нравится все время передвигаться, как и тебе.

Я взял свой сэндвич и обошел самолет кругом. Это была машина выпуска 1928 или 1929 года, и нисколько не поцарапанная. Заводы не выпускают таких новеньких самолетов и не ставят их на стоянку в поле. По меньшей мере, двадцать слоев масляной краски и лака сияли, как зеркало, на деревянных деталях машины. Под кабиной золотыми буквами было написано старым английским шрифтом «ДОН», а на регистрационной карте значилось: Д. У. Шимода. Инструменты были новехонькие, только что из ящика, настоящие летные инструменты 1928 года. Дубовая полированная приборная доска и руль управления, смеситель и опережение воспламенения слева. Теперь уже нигде не встретишь опережение воспламенения, ниже на самых лучших реставрированных самолетах. И нигде ни царапины, ни пятнышка на перкалевой обшивке, ни единою подтека масла на капоте. Ни единой соломинки на полу кабины, как будто его машина никогда не летала. Словно она просто материализовалась на этом самом месте сквозь какую-то дыру во времени размером с полвека. Я почувствовал, как от всего этого у меня по спине забегали мурашки.

— Сколько времени ты уже возишь пассажиров?- спросил я у него из-за самолета.

— С месяц, может недель пять.

Он летал. Пять недель лета по полям — и кто бы вы ни были, на вашем самолете появится и грязь, и солома на полу кабины. Хоть что-нибудь, да будет. Но эта машина… ни капли масла на ветровом стекле, ни налипших на пропеллере насекомых. Летом в Иллинойсе это не возможно ни для какого самолета. Я рассматривал Трэвэл Эйр еще минут пять, а потом вернулся и сел на траву под крылом лицом к летчику. Мне все еще нравился этот парень, но что-то тут было не так.

— Почему ты не говоришь мне правду?

— Я уже сказал тебе правду, Ричард,- сказал он.- И мое имя тоже написано на самолете.

— Человек не может катать пассажиров на своем самоле-те без того, чтобы не замаслить его или хотя бы, друг мой, не запачкать чуточку. Хоть одно пятнышко на ткани, а? Госпо-ди, ну хоть травинка на полу?

Он спокойно улыбнулся мне:

— Есть вещи, которые ты не знаешь.

В тот момент он был странником, человеком с другой планеты. Я поверил тому, что он говорил, но у меня не было никакого объяснения пребывания этой ювелирной вещицы, чем по сути дела был его самолет, посреди летного поля.

— Это правда. Но когда-нибудь я их узнаю. Все узнаю. И тогда ты сможешь забрать мой самолет, Дональд, потому что тогда мне уже не нужно будет больше летать.

Он посмотрел на меня с интересом, и его черные брови поднялись.

— Да ну? Расскажи мне.

Я был в восторге — кто-то хочет услышать мои теории!

Долгое время люди не умели летать. Вероятно, не оттого, что они считали это невозможным, поэтому они, конечно, и не научились первому закону аэродинамики. Мне хочется верить, что где-то существует другой закон, и нам не нужны самоле-ты, чтобы летать, или проходить сквозь стены, или добирать-ся до других планет. Мы можем научиться делать все это без машин. Где бы то ни было. Если захотим.

Он улыбнулся своей мимолетной улыбкой и серьезно кив-нул.

— И ты думаешь, что научишься всему этому, если будешь катать пассажиров по три доллара за рейс?

— Единственное обучение, которое имеет смысл, это то, к которому ты стремишься. Нет и не может быть на земле ни одной души, которая могла бы научить меня большему, чем учат меня мой самолет и небо. И если бы такая душа была, я тут же отправился бы разыскивать этого человека. Его или ее.

Темные глаза спокойно и пристально смотрели на меня.

— Разве ты не веришь, что тобою руководят, если ты дей-ствительно хочешь научиться этому?

— Да, мною руководят. А кем нет? Я всегда чувствовал, что за мной наблюдают, или что-то в этом роде.

— И ты думаешь, что тебя приведут к Учителю, который поможет тебе?

— Если не случится так, что этим учителем окажусь я сам, то да.

— Может случиться и так,- сказал он.

Современный новый пикап неслышно подъехал к нам по дороге, подняв облако пыли, и остановился у поля. Дверца отворилась, и оттуда вышли старик и девочка лет десяти. Было так безветренно, что пыль оставалась висеть в воздухе.

— Это вы тут катаете? — спросил старик. Поле нашел Дональд, поэтому я промолчал.

— Да, сэр,- сказал он весело.- Сегодня неплохо полетать, правда? Хотите?

— А если бы захотел, вы не станете выкидывать всякие номера, кувыркаться? — глаза старика озорно блестели, пока он разглядывал нас, чтобы увидеть, понимаем ли мы его, де-ревенщину.

— Захотите — будем, не захотите — не будем.

— Так вы, наверное, дерете за это чертову кучу денег?

— Три доллара наличными за девять-десять минут полета. Это значит тридцать три и три десятых цента в минуту. Мно-гие говорят, что оно того стоит.

У меня было странное чувство постороннего, который сидит без дела и слушает, как другой делает свое дело. Мне понравилось, что он сказал все так сдержанно. Я так привык гром-ко рекламировать свои полеты (Люди, гарантирую вам наверху температуру на десять градусов ниже! Отправим-ся туда, где летают только птицы и ангелы! И все это за три доллара, мизерная часть из вашего кошелька или кармана…), что уже и не представлял, как без этого обойтись.

Это напряженная работа — летать и катать пассажиров в одиночку. Я привык к этому, но тут было еще другое: если у меня не будет пассажиров, мне нечего будет есть. Сейчас, когда я мог себе позволить побездельничать оттого, что мой обед не зависел больше от выручки, я мог хоть однажды расслабиться и понаблюдать. Девочка отошла назад и тоже наблюдала. Белокурая, с карими глазами, с серьезным лицом, она стояла тут, потому что тут был ее дедушка. Она не хотела летать. Чаще бывает как раз наоборот: жаждущие лететь дети и осторож-ные взрослые. Когда вы зарабатываете этим себе на жизнь, у вас вырабатывается чутье на такие дела, и я-то знал, что де-вочка не полетит с нами, сиди мы тут хоть целое лето.

— Кто из вас, джентльмены?..- спросил старик. Шимода налил себе в чашку воды.

— Ричард повезет вас. У меня еще обед. Или ждите.

— Нет, сэр, я готов прямо сейчас. Мы можем полететь над моей фермой?

— Конечно,- сказал я.- Только покажите, куда вам хо-чется полететь, сэр.

Я выгрузил из передней части кабины постель, ящик с ин-струментами и котелки, помог старику забраться на пассажир-ское место и пристегнул его ремнями. Затем я скользнул на заднее сиденье и застегнул свой ремень.

— Подтолкни меня, пожалуйста, Дон, хорошо?

— Угу.- Держа чашку с водой, он встал у пропеллера.- Что нужно?

— Пропелер. Проверни его тихонько. От толчка он сразу вырвется из руки.

Всегда, когда кто-нибудь проворачивал пропеллер Флита, он делал это слишком быстро, и по тем или иным непонятным причинам мотор не заводился. Но этот человек провернул его так тихонько, словно только этим и занимался всю жизнь. Щелкнуло магнето, зажигание пошло в цилиндр, и старый мотор заработал совсем легко. Он вернулся к своему самоле-ту, сел и завел разговор с девочкой.

В реве мотора и вихре летящей соломы Флит поднялся в воздух на двести футов (если сейчас мотор откажет, мы ся-дем в пшеницу), пятьсот футов (теперь мы можем повернуть и сесть на выгоне, к западу тут выгон для коров), восемьсот футов. Я выравниваю, следуя туда, куда указывает палец старика, против юго-восточного ветра. Три минуты лета — и мы де-лаем круг над фермерскими постройками цвета слоновой кости, притаившимися среди зарослей кукурузы и мяты. Позади дома — огород, где растет сахарная кукуруза, салат и поми-доры.

Человек на переднем сиденье смотрел вниз, когда мы кружили над фермой, в пролет между крыльями и расчалка-ми Флита. На крылечке под нами появилась женщина в бе-лом переднике поверх синего платья и помахала нам рукой. Мужчина помахал ей в ответ. Потом они поделятся впечатле-ниями о том, как им хорошо было видно друг друга. Наконец он обернулся ко мне и кивнул, показывая, что уже довольно, спасибо, и что мы можем возвращаться.

Я сделал большой круг над городом Феррис, подавая знак, что здесь катают пассажиров, и стал снижаться по спирали, чтобы показать, где это происходит. Когда я пошел на посад-ку, делая крутой вираж над полем, Трэвэл Эйр взмыл в воз-дух и сразу же повернул в сторону фермы, над которой мы только что летали.

Когда-то я летал в составе пятерки, и на мгновение у меня возникло то же ощущение… один самолет взлетает с пассажи-рами, в то время как другой приземляется. Мы коснулись земли с небольшим сотрясением и откатились до дальнего края поля, к дороге. Мотор заглох, старик отстегнул пристежной ремень, и я помог ему выбраться. Он достал бумажник и, качая головой, отсчитал долларовые бумажки.

— Вот это поездка, сынок!

— Мы тоже так считаем. Неплохой товар продаем.

— Это все твой друг продает.

— Вот как?

— Да, твой друг продал бы золу самому дьяволу. Держу пари, разве не так?

— Почему вы так думаете?

— Из-за девочки, почему же еще.- Говоря так, он сле-дил за Трэвэл Эйр, кружащим над фермой в серебристо-голубой дымке.- Чтобы моя внучка Сара полетела на самолете! — Он говорил так, как говорит спокойный человек, заметивший у себя в саду сухую ветку, которая расцвела и покрылась спелыми яблоками.- С самого рождения эта девочка до смерти боялась высоты. Вопила. Просто в ужас приходила. Она бы скорее голой рукой схватила шершня, чем залезла на дерево. Не полезла бы по лестнице на чердак, даже если бы началось наводнение. Девочка чудо как хорошо управляется с машина-ми, да и с животными неплохо ладит, но высота — от этого она бежит как от чумы! И вот смотри-ка — она летит!

Он продолжал говорить об этом и о других разных случа-ях, вспомнил, как много лет назад такие же вот бродяги, бывало, залетали через Гейсберг и Монмут на таких же, как у нас, этажерках, только те выделывали с ними черт знает что. Я смотрел, как далекий Трэвэл Эйр становится все больше, как он по спирали прошел над полем на более крутом вираже, чем сделал бы я, будь у меня на борту девочка, которая боится высоты, скользнул над пшеничным полем, забором, коснулся травы и приземлился на три точки так, что дух захватило. Дональд Шимода, должно быть, уже давно летает, раз он мог вот так посадить Трэвэл Эйр.

Самолет подкатил и остановился возле нас без лишних усилий. Пропеллер тихонько звякнул и остановился. И ни одной мертвой мушки на восьмифутовой лопасти. Я вскочил, чтобы помочь, отцепил у девочки ремень, открыл для нее дверцу передней кабины и показал, куда поставить ногу, чтобы не повредить обшивку крыла.

— Как тебе понравилось?

Она даже не слышала, что я сказал.

— Дедушка! Я не боюсь! Мне было не страшно, честно! Дом был как игрушечный, а мамочка помахала мне, а Дон сказал, что я боялась просто потому, что однажды упала и умерла, и что больше не должна бояться! Я буду летчиком, дедушка! У меня будет самолет, и я сама буду водить его, везде летать и катать людей! Можно?

Шимода улыбнулся старику и пожал плечами.

— Это он сказал, что ты будешь летчиком, да, Сара?

— Нет, я. Ведь ты же знаешь, я уже хорошо разбираюсь в моторах!

Эти двое поблагодарили нас, и один пошел, а другая побе-жала к своему грузовику, оба изменившиеся от того, что слу-чилось в поле и небе.

Появилось еще два автомобиля, потом еще один, и весь день у нас было полно людей, которым не терпелось увидеть Феррис с воздуха. Мы сделали двенадцать или тринадцать рейсов без перерывов, при этом торопились, как только мог-ли, после чего я помчался в город за бензином для Флита. Потом было еще несколько пассажиров, и еще, и настал вечер, а мы без остановки летали туда и обратно до самого за-хода солнца.

Где-то на знаке я прочитал: «Население — 200», и к тому времени, как стемнело, я стал думать, что мы прокатили их всех, а может и еще нескольких из пригорода. Впопыхах я забыл спросить Дона о Саре — придумал ли он эту историю, или говорил всерьез. И понемногу, пока пассажиры рассажи-вались, я внимательно наблюдал за его самолетом. Ни помарочки нигде, ни пятнышка, и он, очевидно, уклонялся от насекомых, которых мне приходилось очищать с ветрового стекла после часа-другого лета.

Небо уже почти потемнело, когда мы закончили. К тому времени, когда я сложил солому в свою жестяную печку, сверху положил угольные брикеты и разжег огонь, стало совсем тем-но, и огонь бросал яркие блики на самолеты, поставленные рядом, и на золотистые стебли соломы вокруг нас. Я заглянул в ящик с продуктами.

— Суп, или тушенку, или спагетти?- сказал я.- Может, груши или персики? Хочешь горячих персиков?

— Все равно,- сказал он мягко,- что-нибудь или ниче-го.

— Парень, ты что, не голоден? Это был трудный денек!

— Ты не много мне предлагаешь, ради чего стоило бы про-голодаться, разве что это будет хорошая тушенка.

Я открыл банку тушенки своим шведским офицерским аварийным ножом, проделал то же самое с банкой спагетти и поставил обе на огонь. Карманы мои были набиты деньгами. Для меня это был один из наиболее приятных моментов дня. Я вытащил бумажки и пересчитал их, нимало не заботясь о том, чтобы расправить и сложить их. Оказалось сто сорок семь долларов, и я стал подсчитывать в уме, что было для меня не легко.

— Постой… постой… дай-ка подумать, четыре и два в уме… сорок девять рейсов сегодня. Дон, я побил тот рекорд, когда у меня был сто долларовый день, только я да Флит. Ты, должно быть, побил бы и двухсотдолларовый, ведь ты в основном возил сразу двоих?

— В основном да.

— Как насчет того учителя, которого ты ищешь?- немного погодя спросил Дон.

— Не жду я никакого учителя,- сказал я.- Я считаю деньги! Я могу неделю прожить на это! Целую неделю могу ни черта не делать!

Он улыбнулся, глядя на меня:

— Когда ты закончишь купаться в своих деньгах, не бу-дешь ли ты так добр передать мне тушенку?

Выделите мышью текст, включающий орфографическую ошибку, нажмите Ctrl+Enter. Заранее большое спасибо!

© Школа менеджеров «Арсенал» , 1991
Телефоны: (495) 234-32-33, 956-48-52,
540-43-10, 540-43-14

E-mail: admin@arsenal-hr.ru
Подробные координаты и контакты
Рейтинг@Mail.ru Rambler